A- A A+

Карело-финский эпос «Калевала»

ПЕСНЬ ПЯТИДЕСЯТАЯ

Карело-финский эпос «Калевала»

ПЕСНЬ ПЯТИДЕСЯТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

● Дева Марьятта проглотила брусничку и в результате родила сына.
● Мальчик неожиданно пропадает с колен девы. В конце концов его находят в болоте.
● Крестить ребенка приводят старика, но старик отказывается крестить младенца, у которого нет отца, пока не будет выяснено и решено, надо ли оставлять его в живых.
● Приходит Вяйнямейнен, выясняет его происхождение и решает, что странного младенца надо умертвить, но полумесячный ребенок бранит его за неверное решение.
● Старик крестит ребенка и нарекает его королем Карелии, на что Вяйнямейнен обижается и уходит прочь, предсказав, что о нем еще вспомнят, когда потребуются новое сампо, кантеле и свет для народа. На медной лодке он уплывает вдаль, к узкой полоске между небом и землей, где, видно, находится и сегодня. Однако кантеле и свои прекрасные песни он оставил в наследство народу.
● Заключительная песнь.

Дева Марьятта проглотила брусничку и родила сына...

Марьятта, меньшая дочка, долго дома подрастала,
у отца в хоромах знатных, в славном доме материнском.
Пять цепочек износила, шесть колец вконец истерла
связкою ключей отцовских, на бедре ее сверкавших.

Полпорога перетерла краем яркого подола,
притолоки половину — шелковым платочком гладким,
косяки вконец истерла сборчатыми рукавами,
половину половицы истоптала каблуками.

Марьятта, гордячка-дева, эта малая девица,
долго берегла невинность, целомудрие хранила,
рыбой красною кормилась, мягкою корой сосновой,
не брала яиц куриных, если жил петух с несушкой,
не брала овечье мясо, коль овца жила с бараном.

Мать коров доить послала — не пошла доить буренок,
вымолвила так при этом: "Мне подобная девица
той коровы не подоит, что с быком позабавлялась.
Вот бы нетели доились, молоко давали телки!"

Жеребца запряг родитель, — не садится в сани дочка.
Кобылицу брат приводит, так ему сестрица молвит:
"В сани к лошади не сяду, к жеребцу водили лошадь.
Молодую лошадь дайте, месячного жеребенка!"

Марьятта, меньшая дочка, долго так жила девицей,
целомудрие хранила, чистоту блюла девичью.
Вот пошла она в пастушки, погнала овечье стадо.

По холмам бежали овцы, по вершинам гор — ягнята,
шла девица по опушкам, по ольховникам ступала
под серебряные звоны, кукованье золотое.

Марьятта, меньшая дочка, смотрит пристально, внимает,
опускается на кочку, на зеленый склон садится.

Говорит, на склоне сидя, слово молвит, замечает:
"Пой, вещунья золотая, пой, серебряная птаха,
оловянная певунья, спой мне, Саксы земляничка,
долго ль жить с косой девице, долго ли мне быть пастушкой
средь родных полян просторных, средь ольховников широких —
лето или два, быть может, может, пять иль шесть годочков,
может, десять лет, не меньше, иль до осени, не дольше?"

Марьятта, меньшая дочка, пробыла в пастушках долго.
Очень плохо быть в пастушках, юной девушке — подавно:
змеи ползают по лугу, ящерицы пробегают.

Не змея в траве скользнула, там не ящерка мелькнула —
позвала с холма брусничка, ягодка — с песчаной горки.
"Ты возьми меня, девица, подбери скорей, красотка,
дева с брошкой оловянной, с медным поясом девица,
иначе сожрет улитка, черный червь меня изгложет.
Сто девиц ко мне являлось, тысяча вокруг сидела.
Сотни дев, красавиц тыщи, детворы — неисчислимо.
Не нашлось такой, кто взял бы, кто бедняжку подобрал бы".

Марьятта, меньшая дочка, путь прошла совсем не длинный,
чтобы ягодку увидеть, чтобы подобрать брусничку,
взять красивыми руками, кончиками пальцев нежных.

Ягодку нашла на горке, краснобокую брусничку,
необычную по виду, расположенную странно:
брать с земли — высоковато, сверху брать — уж очень низко.
Подняла с поляны палку, сбила на землю брусничку.
Забралась брусничка быстро на красивые ботинки,
прыгнула с ботинок девы на невинные колени,
с чистых девичьих коленей — на прекрасные подолы.

Поднялась потом на пояс, с пояса на грудь взбежала,
взобралась на подбородок, на уста перескочила,
закатилась в рот девице, на язык перебежала,
с языка попала в горло, из него в живот спустилась.

Марьятта, меньшая дочка, понесла, затяжелела,
забеременела вскоре, раздобрела, располнела.

Стала жить без опоясок, кушака носить не стала.
В баню крадучись ходила, бегала во тьме украдкой.

Мать пыталась догадаться, размышляла так родная:
"Что же с Марьяттою нашей, что же с курочкой домашней —
пояса совсем не носит, кушака не надевает,
в баню бегает украдкой, в сумерках идет в парную?"

Так тогда сказал ребенок, вымолвил младенец малый:
"Вот что с Марьяттою нашей, вот что с Курьеттой-бедняжкой:
долго пробыла в пастушках, долго за скотом ходила".

Твердый свой живот носила, чрево тяжкое таскала,
месяцев и семь, и восемь, девять месяцев, не меньше,
по расчету старой бабки, вышло девять с половиной.
Вот на месяце десятом нестерпимо больно стало.
Чрево девы отвердело, выше сил отяжелело.

Просит дева сделать баню: "Ой ты, матушка родная,
теплое устрой местечко, подготовь укромный угол
для недолгого обряда, для святых мучений женских".

Мать на это отвечает, так родительница молвит:
"Ой ты, чертова блудница, с кем спала ты, с кем валялась?
С холостым ли, неженатым, иль с мужчиною семейным?"

Марьятта, меньшая дочка, отвечает так на это:
"Ни с мужчиной неженатым, ни с мужчиною семейным.
Ягоды я собирала, на холме брала бруснику,
сьесть брусничку захотела, в рот брусничку положила,
ягодка скользнула в горло, из него в живот спустилась —
понесла я, пополнела, зачала, затяжелела".

У отца просила бани: "Ой ты, батюшка родимый,
теплое устрой местечко, подготовь укромный угол,
где б нашла уход бедняжка, где б избавилась от муки".

Так отец ей отвечает, так родитель деве молвит:
"Уходи подальше, шлюха, убирайся, потаскуха,
в каменную щель к медведю, к косолапому в пещеру,
там ты, шлюха, ощенишься, потаскуха, разрешишься!"

Марьятта, меньшая дочка, так умело отвечает:
"Нет, я вовсе и не шлюха, я совсем не потаскуха.
Я рожу большого мужа, благородного героя,
что над властью будет властью, силою над силой Вяйно".

Вот уже и мочи нету: где же выход, где спасенье,
баню где найти скорее? Так промолвила, сказала:
"Пильтти, девочка-служанка, лучшая из всей прислуги,
попроси в деревне бани, поищи у речки Сары,
чтоб уход нашла бедняжка, чтоб избавилась от муки.
Сделай скоро, сбегай быстро, нужно бы еще быстрее!"

Пильтти, девочка-служанка, слово молвила, сказала:
"У кого спрошу парилку, у кого найду поддержку?"

Наша Марьятта на это слово молвила, сказала:
"Есть у Руотуса парилка, баня — в устье речки Сары".

Пильтти, девочка-служанка, что всегда была послушна,
быстрая без принужденья, шустрая без понуканья,
в двери выскочила дымкой, вырвалась клубочком пара,
собрала рукой подолы, подхватила крепче полы,
побежала, поспешила прямо к руотусову дому.

Горы ухали от бега, от ходьбы холмы качались,
на бору плясали шишки, камни прыгали на топях.
В избу к Руотусу влетела, ворвалась к нему в жилище.

Руотус там сидит поганый, ест и пьет — под стать герою, —
за столом в одной рубашке, во главе стола — в холщовой.
Руотус молвил за едою, за столом сердито крикнул:
"Что ты, жалкая, мне скажешь? Почему ты прибежала?"

Пильтти, девочка-служанка, слово молвила, сказала:
"Попросить пришла парилки, бани — в устье речки Сары,
где б уход нашла бедняжка, получила помощь дева".

Руотуса жена-дурнушка, подбоченившись, ходила,
половицами скрипела, посреди избы топталась,
у служанки так спросила, так промолвила, сказала:
"Для кого ты просишь баню, за кого ты так хлопочешь?"

Молвила служанка Пильтти: "Марьятте ищу парилку".

Руотуса жена-дурнушка говорит слова такие:
"Заняты в деревне бани, несвободны — в устье Сары.
Баня есть среди пожога, в вековом бору конюшня,
чтоб детей рожать блудницам, чтобы шлюхам разрешаться:
если пару конь надышит, пусть попарится в той бане!"

Пильтти, девочка-служанка, в путь обратный припустила,
побежала, поспешила, возвратясь домой, сказала:
"Не нашлось в деревне бани, бани нет у речки Сары.
Руотуса жена-дурнушка так промолвила, сказала:
"Заняты в деревне бани, несвободны — в устье Сары.
Баня есть среди пожога, в вековом бору — конюшня,
чтоб детей рожать блудницам, чтобы шлюхам разрешаться:
если пару конь надышит, пусть попарится в той бане!"
Так хозяйка говорила, так, дурнушка, отвечала".

Марьятта, меньшая дочка, безутешно заревела,
так промолвила, сказала: "Мне отправиться придется,
как поденщице какой-то, как работнице наемной,
на холмистую пожогу, на лужайку боровую!"

Собрала одежды в узел, подхватила край подола,
веничек взяла охранный, лист спасительный, любовный.
Осмотрительно ступает, с болью сильною шагает
в ту сосновую обитель, в ту конюшню Тапиолы.

Говорит слова такие, речь такую произносит:
"Приходи, Господь, на помощь, на подмогу, Милосердный,
в этом деле многотрудном, в эти тяжкие мгновенья,
девушку избавь от пыток, женщину — от болей в чреве,
чтоб от хворей не погибла, от страданий не зачахла!"

Наконец, придя в конюшню, молвила слова такие:
"Надыши мне, лошадь, пару, тягловая, дай мне жару,
сотвори парную баню, сделай жаркую парилку,
где б нашла уход бедняжка, получила помощь дева!"

Надышала лошадь пару, напустила много жару
для страдающей от чрева. Сколько лошадь выдыхает,
столько пару вылетает, как из каменки горячей.
Марьятта, малютка-дева, непорочная девица,
тут попарилась на славу, с удовольствием помылась.
Родила младенца в бане, принесла на свет сыночка,
возле лошади на сене, на конце яслей льногривой.

Своего сынка обмыла, завернула в покрывало,
на свои взяла колени, приняла в подол младенца.

Дева прятала сыночка, яблочко свое растила,
наливное, золотое, посошок свой серебристый.
На руках его кормила, на руках его носила.

Мальчик неожиданно пропадает с колен девы...

Как-то сына положила, опустила на колени,
чтобы гребнем причесаться, щеткой волосы пригладить.
Тут исчез ее ребенок, сын пропал с коленей девы.

Марьятта, малютка-дева, вся в тревоге заметалась,
кинулась искать сыночка. Яблочко свое искала,
наливное, золотое, посошок свой серебристый,
под гремящей крупорушкой, под скользящими санями,
под снующим в пальцах ситом, под ушатом уносимым,
средь травы, вокруг деревьев, посреди сухого сена.

Долго так искала сына, золотого, дорогого,
по горам, по боровинам, по опушкам вересковым,
проверяя каждый кустик, каждый прутик отгибая,
роя корни можжевела, разводя деревьев ветки.
Поспешала, размышляла, шаг свой быстрый не сбавляла.

Вот Звезда идет навстречу. Поклонилась ей девица:
"Ой, Звезда, творенье Бога, ты не знаешь ли, где сын мой,
яблочко мое родное, наливное, золотое?"

Так Звезда ей отвечала: "Хоть и знала б, не сказала.
Это он меня и создал, наделил судьбой несчастной,
чтобы я сияла в стужу, в темноте сплошной мерцала".

Поспешала, размышляла, шаг свой быстрый не сбавляла.
Тут Луна идет навстречу, поклонилась ей девица:
"Ой, Луна, творенье Бога, ты не знаешь ли, где сын мой,
яблочко мое родное, наливное, золотое?"

Так Луна ей отвечала: "Хоть и знала б, не сказала.
Это он меня и создал, наделил судьбой несчастной,
бодрствовать одной ночами, днями спать без пробужденья!"

Поспешала, размышляла, шаг свой быстрый не сбавляла.
Тут идет навстречу Солнце. Дева Солнцу поклонилась:
"Солнышко, творенье Бога, ты не знаешь ли, где сын мой,
яблочко мое родное, наливное, золотое?"

Так ей Солнце отвечало: "Знаю, где твой сын родимый.
Это он меня и создал, наделил судьбой счастливой:
в золоте звенеть, сияя, в серебре играть, сверкая.

Знаю, где твой сын родимый, твой сыночек горемычный,
яблочко твое родное, наливное, золотое.
В зыбуне увяз по пояс, в боровом песке — по плечи!"

Марьятта, малютка-дева, ищет сына на болоте.
Там его и отыскали, принесли домой с болота.

Cтарик отказывается крестить младенца...

Вот подрос сынок у девы, вырос мальчуган пригожий:
имени лишь не хватает, как зовут, никто не знает.
Называет мать цветочком, все другие — никудышным.

Кто ж придет крестить ребенка, окроплять святой водою.
Вот крестить явился старец, окроплять — сам Вироканнас.

Говорил слова такие, так сказал, такое молвил:
"Не крещу я одержимых, оглашенных не купаю
до того, как все проверят, все проверят, все рассудят!"

Приходит Вяйнямейнен и выясняет его происхождение...

Кто ж проверкою займется, кто судить его возьмется?
Старый вещий Вяйнямейнен, вековечный тайноведец,
пусть мальчонку испытает, пусть проверит, пусть рассудит.

Вековечный Вяйнямейнен проверяет, рассуждает:
"Если найден на болоте, на земле зачат брусникой,
в землю парня закопайте, в ягодной заройте кочке
иль в болото отнесите, там дубиной оглушите!"

Полумесячный промолвил, двухнедельный зычно крикнул:
"Ой ты, Вяйно, старец дряхлый, старец дряхлый, полусонный,
приговор ты вынес глупый, исказил закон хороший!
За грехи и покрупнее, за дела и поглупее
не снесли тебя в болото, в темя палкою не били,
хоть ты в годы молодые сына матери запродал,
самого себя спасая, из неволи выкупая.

Даже и потом, позднее, не снесли тебя в болото,
хоть ты в годы молодые молодых топил красавиц
под глубокими волнами, отправлял на дно морское!"

Старик нарекает ребенка королем Карелии...

Окрестил ребенка старец, наспех окропил мальчонку, —
королем нарек карельским, властелином высшим сделал.

Прогневился Вяйнямейнен, прогневился, застыдился,
сам отправился в дорогу, поспешил на берег моря,
начал петь свои заклятья, петь в последний раз пустился:
медный челн напел заклятьем, палубную лодку сделал.

На корме уселся в лодке, в даль морскую челн направил,
уезжая, так промолвил, так сказал он, уплывая:
"Дай-ка, время пронесется, день пройдет, другой настанет,
вновь во мне нуждаться будут, пожелают, чтобы создал
новое большое сампо, новый инструмент певучий,
чтобы поднял новый месяц, новое на небо — солнце,
если нет луны и солнца, радости не будет в мире".

Вот уж старый Вяйнямейнен уплывает, уезжает,
в медной лодке восседая, в медном челноке устроясь,
к матери-земли границам, к нижнему пределу неба.
Там с челном своим и скрылся, со своею лодкой сгинул.
Только кантеле оставил, звонкий инструмент для Суоми,
вечную усладу людям, песни славные — народу.

Заключительная песнь

Завершить пора преданье, привязать язык покрепче,
песнопение закончить, заклинание оставить.

Выдыхается и лошадь, пробежав свой путь неблизкий,
устает косы железо, выкосив густые травы,
бег воды и тот стихает, одолев реки излуки,
меркнуть пламя начинает, пропылав всю ночь бессонно,
почему ж певцу не смолкнуть, славным песням не утихнуть,
коль весь вечер шло веселье, пенье — до захода солнца.

Так, бывало, говорили, так когда-то рассуждали:
"Даже водопад могучий всей воды не изливает,
даже рунопевец лучший песен всех не выпевает.
Лучше пение закончить, чем прервать, не кончив песню.

Что ж, умолкну, что ж, утихну, завершу, закончу пенье,
замотаю песнь в клубочек, закручу в моток заклятья,
положу в амбар на полку, под запоры костяные,
чтоб не выбрались оттуда, не смогли освободиться,
прежде чем замки откроют, прежде чем раздвинут зубы,
разомкнут уста пошире, прежде чем язык развяжут.

Что с того, что распеваю, что пою порою много,
что пою в ложбинке каждой, в каждом ельнике кукую.
Мать моя давно почила, милая навек уснула,
матушка меня не слышит, пенью моему не внемлет,
слушают меня лишь ели, слушают лишь ветки сосен,
внемлют ласково березы, одобрительно — рябины.

Я без матушки остался, без родной — ребенком малым,
жавороночком на камне, на булыжнике — дрозденком,
жаворонком заливаться, стрекотать в лесу дрозденком
под присмотром неродимой, под надзором нелюбимой.

Мачеха меня, бедняжку, злополучного ребенка,
прогнала за угол дома, под наветренную стену,
чтоб унес бедняжку ветер, беззащитного — студеный.

Я помыкался, несчастный, жалкий птенчик, поскитался,
поплутал по землям дальним, побродил один по свету,
ветру каждому открытый, окрикам любым покорный,
надрожался я на стуже, наревелся на морозе.

Их теперь совсем немало, много злых людей на свете,
кто меня корит нещадно, кто меня бранит жестоко —
тот слова мои ругает, этот голос порицает,
говорит, что я картавлю, что не знаю меры в пенье,
что пою совсем уж плохо, что мотив перевираю.

Люди добрые, не надо изумляться, удивляться,
что дитя не знает меры, что поет птенец прескверно.
Я ведь не бывал в ученье у могучих чародеев,
не учил слова чужие, не слыхал чужих заклятий.

Все в ученье побывали — я не смог уйти из дома,
мать без помощи оставить, одинокую, покинуть.
Мне пришлось учиться дома, под своей родимой крышей
возле прялки материнской, на пахучей стружке брата,
да и то совсем ребенком, мальчуганом в рубашонке.

Только все-таки, но все же я певцам лыжню оставил,
путь пробил, пригнул вершину, заломил вдоль тропок ветки.
Здесь теперь прошла дорога, новая стезя открылась,
для певцов, что поспособней, рунопевцев, что получше,
средь растущей молодежи, восходящего народа.

Собиратель и составитель: Элиас Лённрот
Перевод с финского: Эйно Киуру и Армас Мишин
Иллюстрации: Тамара Юфа и Михаил Юфа

Последние публикации

Песнь 50-я (Калевала в переводе Э.…

Марьятта, меньшая дочка, долго дома подрастала, у отца в хоромах знатных, в славном доме материнском. Пять цепочек износила, шесть колец вконец истерла связкою ключей отцовских, на бедре ее сверкавших. Полпорога перетерла краем яркого подола, притолоки...

Песнь 49-я (Калевала в переводе Э.…

Не сияет солнце в небе, золотой не светит месяц в этих Вяйнолы селеньях, на равнинах Калевалы. Стало холодно посевам, стало стаду неуютно, стало скучно птицам неба, плохо стало человеку: солнце никогда не светит, не сияет месяц ясный. Щуке омуты известны...

Песнь 48-я (Калевала в переводе Э.…

Старый вещий Вяйнямейнен, вековечный предсказатель, тут задумал, тут замыслил, принял мудрое решенье: надо сеть связать льняную, стоячеистую сделать. Высказал слова такие, так промолвил, так заметил: "Кто бы взялся лен посеять, клин вспахать и бросить семя...

Глупый волк

Жил-был глупый волк. Был он таким глупым, что даже не мог себе ничего добыть на обед. Пошёл он ко льву попросить помощи. — Иди на луг. Там пасётся старая-престарая лошадь. Съешь…

Андрей всех мудрей

Жил один пытливый хлопец Андрей. Хотел он все знать. Куда ни глянет, что ни увидит, обо всем у людей расспрашивает, обо всем выведывает. Плывут по небу облака… Откуда они взялись?…

Дед и рак

из раздела Украинские сказки
Жили-были дед да баба; жили они у моря, детей у них не было. Наловит, бывало, дед рыбы, баба нажарит, поедят, да еше и останется. Вот она и жалуется: — Были бы у нас детки,…

Два товарища

из раздела Украинские сказки
Вот сказывают люди, чтоб до Юрья было сено и у дурня; а как до благовещенья дозимует скотина, хоть на лубочке тогда ее вывози, — никак не сдохнет. Вот расскажу я вам. Был у одного…

Вьюн и щука

из раздела Украинские сказки
Однажды щука захватила вьюна в таком уголке, что и податься ему было некуда. Вот видит он, что беда неминучая, и говорит: — А вы, матушка-голубушка, уже исповедались? — Нет. — Так…

Подпишись на обновления сайта

Подпишись на обновления сайта

Сказки Онлайн

Сказка Онлайн © Все права защищены. 2019-20
Былины, Легенды, Мифы, Притчи и Сказки народов мира  — читай или слушай.